Неуравновешенное потребление. Общество потребления.
В первой половине ХХ века Соединённые Штаты Америки стали индустриальной страной, в которой человек достиг уровня, неизвестного в других странах. Это стало возможным благодаря тому, что на первое место во многих сферах жизни были поставлены эффективность и рентабельность. В результате в США сформировалось новое общество, отличительной чертой которого стал перенос изобилия, прежде доступного немногим, в повседневное потребление. При этом изменился сам характер приобретения вещей и пользования ими. Почти все предметы - от одежды и продуктов питания до бытовой техники и недвижимости - стали символами и средствами существования этого общества. Теперь людей оценивали, исходя из того, что они потребляли, а не по их убеждениям. В прошлом всё, чем владел человек, было уникальным, единственным в своём роде. В новом мире уникальность предмета, за исключением драгоценностей и произведений искусства, стала казаться чем-то странным, вызывающим подозрение. Если какие-то предметы, имеющие одинаковый дизайн и одну и ту же торговую марку, широко использовались многими людьми, то это было подтверждением их ценности. Такое общество назвали обществом потребления. США стали родиной и общества массового потребления, и потребительского сознания как детерминанты человеческого бытия.
Известно, насколько изобилие богатых обществ связано с расточительством, раз можно говорить о цивилизации «мусорной корзины» и даже предполагать создание «социологии мусорной корзины»: Скажи мне, что ты выбрасываешь, и я скажу, кто ты! Но статистика грязи и отбросов не интересна сама по себе: она только лишний знак объема предложенных благ и их обилия. Нельзя понять ни расточительства, ни его функций, если видеть в нем только остаток того, что сделано для потребления и не потреблено. Мы имеем здесь упрощенную дефиницию потребления — моральную дефиницию, основанную на вере в безусловную полезность благ. Все наши моралисты пошли войной против растраты благ, начиная с частного лица, якобы не уважающего этого внутренне связанного с объектом потребления морального закона, требующего уважать его потребительскую ценность и его прочность, вследствие чего человек выбрасывает свои вещи или меняет их соответственно с изменением своего положения или капризами моды и т. д., вплоть до расточительства в национальном и международном масштабах и даже вплоть до расточительства некоторым образом планетарного, которое является фактом общей экономики всего человеческого рода и эксплуатации им естественных богатств. Короче говоря, расточительство всегда рассматривалось как род безумия, невменяемости, разрушения инстинкта, которое уничтожает резервы человека и вследствие иррациональной практики подвергает опасности условия его выживания.
Такая позиция обнаруживает тот факт, что мы не живем в эру реального изобилия, что каждый современный индивид, группа или общество и даже род как таковой находятся в ситуации нехватки. Итак, в целом одни и те же лица поддерживают миф о неотвратимом наступлении изобилия и оплакивают расточительство, связанное с угрожающим пугалом нищеты. Во всяком случае, моральное видение расточительства как разложения заново активизируется социологическим анализом, который должен бы выявить настоящие функции расточительства.
«Ах, не спорьте больше о «потребности»! Последний из нищих имеет немного излишка в самой ничтожной вещи. Сведите природу к естественным потребностям, и человек окажется животным: его жизнь больше не будет стоить ничего. Понимаешь ли ты, что нам нужно иметь небольшой излишек, чтобы быть?» — говорит Шекспир в «Короле Лире».
Иначе говоря, одна из фундаментальных проблем, поставленных потреблением, заключается в следующем: организуются ли люди с целью своего выживания или же потому, что они хотят придать своей жизни определенный индивидуальный и коллективный смысл? Однако подобная ценность «бытия» может вести к жертве экономическими ценностями. И это не метафизическая проблема. Она находится в центре потребления и может быть переведена таким образом: не имеет ли в своей основе изобилие смысл только в расточительстве?
Общество потребления реализует стремление к вещам, но еще более оно нуждается в их разрушении. «Использование» вещей ведет только к их медленному отмиранию. Созданная ценность гораздо более значительна, если в нее заложено ее быстрое отмирание. Вот почему разрушение остается основной альтернативой производству: потребление - только промежуточное звено между обоими. В потреблении существует глубокая интенция превосходить себя, превращаться в разрушение. Именно здесь оно обретает свой подлинный смысл. Большей частью оно в самой повседневности остается подчиненным системе производительности, будучи управляемым потребительством. Вот почему вещи чаще всего появляются из-за не-хватки и почему само их изобилие парадоксально означает нищету. Огромный запас свидетельствует снова о нехватке и является знаком тоски. Только в разрушении вещи существуют в виде избытка и свидетельствуют в своем исчезновении о богатстве. Во всяком случае очевидно, что разрушение то ли в своей резкой и символической форме, то ли в форме систематической и институциональной деструктивности обречено стать одной из преобладающих функций постиндустриального общества.
Не только изобилие, но и нехватки включены в социальную логику. Господство городской и индустриальной среды привело к новым нехваткам: пространство и время, чистый воздух, зелень, вода, тишина.… Некоторые блага, некогда бесплатные и имевшиеся в изобилии, стали предметами роскоши, доступными только привилегированным, между тем как промышленные блага или услуги предлагаются во множестве.
Относительное уравнивание, касающееся предметов первой необходимости, сопровождается, таким образом, «скольжением» ценностей и новой иерархией полезных вещей. Неравновесие и неравенство не уменьшились, они перенесены на другой уровень. Предметы обычного потребления все менее свидетельствуют о социальном положении, и сами доходы в той мере, в какой самая большая разница смягчается, теряют свое значение в качестве критерия различия. Возможно даже, что потребление (взятое в смысле расхода, покупки или обладания зримыми объектами) утрачивает мало-помалу ту видную роль, какую оно играет сейчас в изменчивой геометрии статуса, уступая место другим критериям и другому типу поведения. В конечном счете оно станет достоянием всех, когда не будет более ничего значить.
В настоящее время заметно, что социальная иерархия приобретает более тонкие критерии: тип труда и ответственности, уровень воспитания и культуры (может быть, род «редкого блага» составляет способ потребления обычных благ), участие в принятии решений. Знание и власть стали или становятся самыми большими редкостными благами в наших обществах изобилия.
Но эти абстрактные критерии не мешают сегодня увидеть растущее различие в других конкретных вещах. Различие в жилье не ново, но, будучи все более и более связанным со сложной бедностью и хронической спекуляцией, оно имеет тенденцию стать решающим как в смысле географического расслоения (центры городов и периферия, зоны комфортабельные, гетто роскоши и спальные пригороды и т. д.), так и в плане обитаемого пространства (интерьер и экстерьер жилища), наличия вторичной резиденции и т. д. Вещи сегодня менее важны, чем пространство и социальная маркировка пространства. Жилище выполняет функцию, обратную той, какую выполняют другие объекты потребления. Одни имеют задачу уравнивания, другие — задачу дифференциации в плане отношений к пространству и локализации.
Природа, пространство, чистый воздух, тишина — именно стремление к этим редкостным благам и их высокая цена прочитываются в различных показателях расходов между двумя крайними общественными категориями. Различие между рабочими и высшими руководителями составляет только от 100 до 135 для предметов первой необходимости, но от 100 до 245 в том, что касается оборудования жилища, от 100 до 305 — для транспорта, от 100 до 390 — для досуга. Не нужно видеть в этом количественную шкалу уравнительного потребления, в приведенных цифрах следует видеть социальное разделение, связанное с качеством желаемых благ.
Можно говорить о праве на здоровье, на пространство, о праве на красоту, на отпуск, о праве на знание, на культуру. И по мере того как выступают эти новые права, рождаются одновременно министерства: здравоохранения, отдыха; а почему не красоты, не чистого воздуха? Все то, что как будто выражает общий, индивидуальный и коллективный, прогресс, что могло бы санкционировать право на социальный институт, имеет двойственный смысл, так что можно в некотором роде понять его наоборот: существует право на пространство только начиная с момента, когда нет больше пространства для всех и когда пространство и тишина становятся привилегией некоторых в ущерб другим. Поэтому «право на собственность» возникло только начиная с момента, когда не стало больше земли для всех, право на труд возникло только тогда, когда труд в рамках разделения труда стал обмениваемым товаром, то есть не принадлежащим, собственно, индивидам.
Появление этих новых социальных прав, развевающихся как лозунги, как демократическая афиша общества потребления, свидетельствует фактически о переходе затрагиваемых элементов в ранг знаков отличия и классовых (или кастовых) привилегий. «Право на чистый воздух» означает утрату чистого воздуха как естественного блага, его переход к статусу товара и его неравное социальное перераспределение. Не следовало бы принимать за объективный общественный прогресс (включение как «права» в скрижали закона) то, что является прогрессом капиталистической системы, то есть постепенную трансформацию всех конкретных и естественных ценностей в продуктивные формы, а именно в источники экономической прибыли и социальной привилегии.
Общепризнанность важности экологических проблем сыграло злую шутку с нами. Никто не «против», а когда бороться не с кем – бороться вроде бы и не за что. Мы все – по одну сторону баррикад, по другую, похоже, оказалась природа.
Многим вопросы, связанные с природопользованием, представляются чем-то вроде общепризнанной банальности («ну, да, это важно, но есть вещи посущественнее»), либо объектом заведомо спекулятивной активности («знаем мы, откуда деньги у «гринписов»), либо чем-то имеющим локальное значение («у нас вредные производства отсутствуют»).
Между тем, именно в этом вопросе, всегда несколько «виртуальные», на грубо-прагматический взгляд, проблемы духовного выбора, принимают формы «зримые и грубые», из гуманитарной «лирики» обращаясь в точную «физику» цифр потерь и разрушений.
Западная цивилизация, потребляющая в настоящий момент до 70 % извлекаемых ресурсов, позиционирует себя как цивилизация «экономическая» (в противовес «идеологической» восточной). Это честное определение, на свой лад. Действительно, в рамках современного Запада экономика выполняет функции, которые в других системах (а в прошлом и на самом Западе) реализуются посредством таких социальных регуляторов как мораль, традиция, иерархическое устройство общества.
Можно сказать, что потребление является главным источником стабильности «свободного мира». Оно стимулируется, к нему призывают, его полагают гражданским долгом. Живи для себя – и ты будешь полезен всем: зарабатывая – платишь налоги, помогаешь бедным; потребляя – создаешь рабочие места.
Без натяжки: цивилизация потребления в значительной степени сняла извечное противоречие между интересами общества и индивидуума. Из конфликтологии известно, что противоречия между двумя сторонами весьма удачно разрешаются за счет третьей. Этой стороной оказалась природа самих развитых стран и, в особенности, их «сырьевых придатков», в которые попал весь остальной мир. Мечты сбылись и грозят обернуться кошмарами.
Безусловно, задача трансформации постиндустриального общества невероятно сложна. В сущности, весь комплекс концепций «устойчивого развития» свидетельствует об интеллектуальной (а не только политической!) беспомощности существующих социальных систем перед лицом надвигающейся угрозы. Тем временем истощение целого ряда невосполнимых ресурсов становится все более ощутимым и, в соответствии с большинством прогнозов, должно достигнуть критической величины к 2030-2050 гг.
Интересы сохранения живой природы требуют немедленного сокращения потребления в «наиболее развитых странах» по ряду позиций минимум на порядок. Но эти же интересы заставляют более всего опасаться глобальной социальной дестабилизации, вызванной подобным сокращением.
Сердцевиной новой политики должна стать духовная альтернатива потребительству. Альтернатива выразительная, обращенная ко всем членам общества, безупречная насколько это возможно в мире, не являющаяся прикрытием ни чьих корыстных интересов. Нужно заново открыть для людей аскетизм, как источник подлинного достоинства и свободы, как одно из самых совершенных проявлений любви к ближним. Проповедь аскетизма должна быть предельно дифференцированной, раскрывающей для каждого возможности духовного роста. Необходимо раскрыть ее как торжество «цветущего многообразия», а не казарменной унификации.
Самоограничение – это явление, относительно слабо закрепленное в духовном опыте поколений. Человеку доиндустриальной эпохи в большей части требовалось смирение с непреодолимыми препятствиями на пути удовлетворения собственных потребностей.
Экономика в некотором роде, конечно, служанка, но умеющая досадить невежественным и надменным господам. Она может быть грамотно трансформирована только при помощи экономических же методов.
Экономический рост является двигателем развития в целом, без него не может быть поступательного роста потребления в домашних хозяйствах или на государственном уровне, роста капиталообразования в частном или государственном секторе, развития здравоохранения, повышения благосостояния и социальной защищенности. Какими бы социальными процессами ни определялся порядок распределения материальных благ, возможности такого распределения в бедных странах серьезно ограничены и могут увеличиваться лишь благодаря экономическому росту.
Тем не менее, добиваться экономического роста как самоцели нельзя. Важно, чтобы рост был поступательным и устойчивым. Рост должен стимулировать полную занятость и сокращение нищеты и быть ориентированным на улучшение характера распределения доходов на основе большего равенства возможностей.
В самых богатых странах существующие модели потребления приводят к такому истощению мировых ресурсов, которое ставит под угрозу будущее всего мира.
Развитие и окружающая среда не являются обособленными понятиями и проблемы в одной из этих областей нельзя успешно решать в отрыве от другой. Окружающая среда – источник ресурсов для развития. Её состояние является важным критерием, а сохранение – предметом постоянного внимания в процессе развития. Для успешного развития требуется политика, учитывающая экологические приоритеты. Сохранение природных ресурсов Земли и рационализация их использования относятся к числу наиболее актуальных вопросов, которые встали сегодня перед людьми, обществами, государствами.
